Чернобыль – 40 лет спустя, или Эхо, которое не стихает

Печально сознавать, что крупнейшая авария за всю историю освоения мирного атома, являясь следствием стечения роковых обстоятельств – человеческого фактора и конструкторских недоработок, стала жестоким уроком для всего человечества и повлекла за собой цепь других ошибок, оставив свой тяжёлый след на судьбах людей – тех, кто оказался в центре событий и в рядах ликвидаторов её последствий.

Вера в миф о полной безопасности атомной энергетики и невозможности аварии, подобной чернобыльской, решила многое, если не всё: неготовность как персонала, обслуживающего ядерный реактор, так и власти СССР, коей являлся ЦК КПСС, к критической ситуации, когда произошли два мощных взрыва, полностью разрушивших активную зону и здание реактора, привела к тому, что все решения, как утверждают учёные, принимались слишком поздно, в Государственной комиссии по расследованию причин аварии профессионалов-аварийщиков не было.

Оставим аналитику учёным и политикам, тем более что чернобыльские ошибки уже были учтены при фукусимской аварии, исходным событием которой стало катастрофическое землетрясение и не менее разрушительное цунами.

Последствия аварии на ЧАЭС были ужасающими по своим масштабам. Для их ликвидации мобилизованы сотни тысяч людей со всего СССР: 100 тысяч военных и 400 тысяч гражданских лиц – рабочих, инженеров, медсестёр, врачей и учёных. Через Чернобыль прошли 4000 жителей Свердловской области, из них 160 человек – лесничане, в том числе 48 работников градообразующего предприятия.

Эти герои работали в условиях смертельной радиации, чтобы локализовать аварию и построить саркофаг над разрушенным блоком. Все они рисковали своими жизнями. Практически вручную люди останавливали распространение радиации. «Это была наша война и наша победа», – скажет потом Владимир Асмолов, первый заместитель гендиректора концерна «Росэнергоатом».

Лесничане, участники тех событий, вспоминают.

Михаил Кабанов:

– Тогда я работал на комбинате техником-дозиметристом в 016-й лаборатории специзмерений. Летом 1986 года в составе одной из первых групп уехал на месяц в командировку в Чернобыль. Со мною были инженер-дозиметрист Володя Крохин, Николай Золотарёв (к сожалению, его уже нет среди нас), дозиметристы Игорь Колесов и Александр Козлов.

С Владимиром Крохиным мы были радиохимиками: делали анализы радиоактивного воздуха, аэрозолей, альфа-, бета-и гамма-излучения предметов на территории атомной станции, включая все районы – всё, что касалось закрытия саркофага, было работой нашего управления строительства № 605. От эпицентра нас отделяла стена. Ходили на территорию по очереди: один день Владимир, другой день – я, а работу выполняли в полном объёме. Мы знали, чем опасна наша работа, но и знали, как уберечься: временем, расстоянием и активной защитой – где нужно пробежать, а где просто пройти, поэтому страшно не было. Спецодежда на санпропускнике менялась каждый день на чистую. Рабочее время жёстко ограничено – всего два часа, за которое мы не должны были получить облучения более двух рентген. Дозиметристы контролировали практически всё, нам выдавались постоянные и рабочие дозиметры.

Мы жили на базе отдыха «Сосновый бор» в часе езды на автобусе от Чернобыля, познакомились с дозиметристами министерства Среднего машиностроения – со всех наших предприятий. Классные мужики, специалисты! Только хорошее могу сказать. Туда ведь первыми-то и поехали самые отчаянные, самые грамотные. Со многими подружились, некоторое время поддерживали контакты, тогда же не было ни мобильной связи, ни интернета. Из наших дважды на ЧАЭС съездили Андрей Петкевич и Игорь Колесов.

Вокруг была природа, нас сразу предупредили: ёжиков в руки не брать. Но мы же не поверим на слово, пока сами не померяем! Как померяли дозиметром – светятся – всё, перестали брать. Николай Золотарёв рыбку поймал в «Голубых озёрах», на территории пионерского лагеря – тоже, померив, сразу отпустили в воду. Вот такой быт у нас был. Да, и сухой закон.

Несколькими годами позже, во время учёбы в Москве, я встретился с ребятами из Пензы – как током пробило – не описать, насколько душевной была встреча! Посидели в гостинице, повспоминали…

Жаль, что нас, ликвидаторов, обошло тогда ельцинское правительство в льготах, у кого-то с документами были непорядки, что-то со временем в законах поменялось.

Галина Дедюхина:

– Я строитель, работала в СУСе штукатуром-маляром. В 1989 году, когда клич бросили желающим поехать на ЧАЭС, оставила с мамой маленького сынишку и отправилась в Чернобыль. Не знала тогда, чего бояться, из женщин я была одна. Мы занимались ремонтом здания под столовую в Чернобыле, а жили за 30-километровой зоной. Нас снабдили дозиметрами, да что в них было толку? Хоть и считалось, что на ЧАЭС излучения не было, мы-то на своих приборах видели, что это не так. А контролёры записывали, думаю, что им нужно было. На моём самочувствии очень это сказалось – плохо ходили ноги, еле до автобуса добиралась, а была я там сто дней. Да и впоследствии на здоровье командировка отразилась – все суставы сейчас болят.

Работа у нас была не из лёгких. Столовых не хватало – людей было очень много на станции – и военных, и строителей, все из закрытых городов. Мы с другими женщинами подружились, с кем-то ещё продолжали переписываться. Зарплата у нас, естественно, была больше, чем дома. В принципе, я не жалею, что побывала на ликвидации последствий аварии на атомной станции, но в какое-то время нас взяли и поделили на категории по годам, и оказалось, что, кто там был в 1988-1989 годах – просто «участники», с обычной маленькой пенсией, а те копейки, которые нам доплачивают, вообще не ощущаются, при сегодняшних-то ценах на всё. Жаль, что нас так не оценили, но всё равно уже никто ничего не исправит.

Юрий Черножуков:

– В командировку на ликвидацию аварии я был направлен в 1986 году, когда работал в цехе 12 комбината. Нас тогда поехало человек 10-15, в принципе, мы знали, куда направляемся, на что идём. Жили в пионерском лагере за 200 км от станции, каждый день нас туда возили. Кормили хорошо, по талонам, во всех пунктах питания. Я, как электрик, работал в самом разрушенном реакторе, тогда только первую контрфорсную стену возвели. Мы проводили освещение, подключали сварочные аппараты, запускали двигатели, виброплиты, насосы – работали день и ночь по четыре часа. Конечно же, у каждого из нас были дозиметры, дозиметристы контролировали, кто сколько рентген «схватил»: можно было за несколько заходов накопить сверх нормы, а можно и за раз получить – тогда всё, отстраняется человек от работы, мы там говорили «сгорел». Доходило до того, что, например, один человек прибежал, бросил в пролом стены кабель для сборки, вернулся – всё, «сгорел», сидит в бункере, для него смена закончилась. Второй прибежал, распутал этот кабель, померяли его – уже перебор, ему больше нельзя ходить туда. Третий подключил этот провод – вот, три человека «сгорели», зато электричество подали, свет дали на сборку.

Уже дома после этого первое время по утрам на подушке волосы оставались, потом ничего, восстановился.

Саркофаг над аварийным четвёртым энергоблоком.

Александр Махнёв:

– В 1986 году я служил в воинской части 01060 старшим прапорщиком, направлен на ЧАЭС в качестве командира взвода. Мы участвовали в сооружении саркофага над разрушенным четвёртым энергоблоком. Возили много раствора, бетона. Если взвод, как правило, насчитывает 20, 30, ну 60 человек, то у меня в подчинении было до 120. Облучение, конечно, ощущалось: если набегало больше нормы, то у человека появлялись тошнота, во рту привкус йода.

Второй раз туда я поехал в 1989-м. Мы устраняли дефекты первоначального железобетонного саркофага, спешно построенного в 1986 году. Жили в казармах. Если в первый раз нас увозили с работы за 80 км от станции, то во второй раз мы жили уже в Чернобыле. Людей на восстановлении саркофага трудилось много. Город стоял пустой, по лесам вокруг бегали стада кабанов.

Радиация, конечно, была поменьше, но всё равно была. Всё это позже, конечно, сказалось на здоровье. Из нашей войсковой части уже многих не стало, хотя ездили на ЧАЭС в возрасте до 30 лет, среди них и мои друзья. Мы просто выполняли свой воинский долг, и я не жалею об этом.

…К сожалению, остались обиды у ликвидаторов чернобыльской аварии, более 500-600 тыс. человек разделили на группы для обеспечения эффективности работ и управления рисками. Основное разделение шло по времени прибытия, выполняемым задачам (пожарные, военные, учёные, персонал) и уровню полученного облучения, что определяло их право на льготы. Разделение также было обусловлено необходимостью скрывать масштаб катастрофы в первые дни.

Почти у всех – тяжёлые болезни и досрочный выход на пенсию. Однако далеко не каждому удалось доказать, что это последствия радиации, и получить законные льготы.

В 1990-е практически все болезни ликвидаторов автоматически связывали с облучением. В нулевые появился чёткий перечень заболеваний, обусловленных радиацией. Список с годами сокращался. Последний раз его корректировали в 2004-м постановлением правительства № 592. Осталось всего шесть наименований: лучевые болезни и новообразования. Сегодня доказать, что здоровье подорвано именно в Чернобыле, очень трудно.

Лесной чтит своих героев и всегда будет помнить тех, кто рисковал своим здоровьем, жизнью ради других людей, ради будущих поколений. В сквере на улице Белинского установлен памятный знак в честь героев атомных катастроф, открытый по инициативе городского отделения организации Союз «Чернобыль» России.

Вечная память тем, кто не дожил до сегодняшних дней, и крепкого здоровья всем тем, кто встал на страже безопасности планеты!